Книги: апрель

[egorius]

Umberto Eco, «Il nome della rosa»

Дочитал-таки Имя розы. Надо признать, это была попытка прыгнуть выше головы, но не жалею.

С названием Умберто молодец, держал в недоумении всю книгу, и после прочтения не стало сильно понятнее. Про эту загадку много всего написано, не буду соревноваться с искусствоведами. Но замечу, что роза все-таки упоминается однажды, и однажды упоминается имя:

Era, ora cerco di capire, come se tutto l’universo mondo, che chiaramente è quasi un libro scritto dal dito di Dio, in cui ogni cosa ci parla dell’immensa bontà del suo creatore, in cui ogni creatura è quasi scrittura e specchio della vita e della morte, in cui la più umile rosa si fa glossa del nostro cammino terreno, tutto insomma, di altro non mi parlasse se non del volto che avevo a mala pena intravisto nelle ombre odorose della cucina.

Это было — сейчас я пытаюсь понять — как если бы вся совокупность мироздания, которая несомненно являет собою книгу, начертанную перстом Божиим, в которой каждая малая вещь говорит о несказуемой благости сотворившего ее, где каждое творенье — книга и изображенье, отраженье в зеркале, в которой самая жалкая роза принимает значение глоссы нашего жизненного пути, в общем, как если бы вся вселенная ни о чем другом мне не говорила и ничего не показывала мне, кроме того лица, черты которого я еле-еле сумел разглядеть в потемках ночи, на кухне.

Dell’unico amore terreno della mia vita non sapevo, e non seppi mai, il nome.

Единственная земная любовь всей моей жизни не оставила мне — я никогда не узнал — имени.

(В переводе Елены Костюкович.)

Чтобы в полной мере насладиться романом, надо хорошо ориентироваться в литературе, в философии, в средневековой истории, в особенности — истории христианской религии. Вообще это очень итальянская книга, и неудивительно, что написана она в Италии, где религия вплетена в повседневность, и читать ее надо на итальянском. Так мне кажется.

Неаполь, 2017

Дальше просто некоторые фрагменты на память.

* * *

Про эту книгу писал Пьер Байяр в своем Искусстве рассуждать о книгах, которых вы не читали. Какая чудесная иллюстрация — у Байяра изложен весь сюжет Имени розы, но я не помнил ни-че-го.

* * *

В Буратино Maestro Ciliegia, falegname превратился в столяра Джузеппе. Не знаю, почему Толстой из всех итальянских имен выбрал Джузеппе, но только Giuseppe falegname — это Иосиф Плотник, библейский персонаж. Конечно, это не приходило мне в голову, пока не встретил имя на страницах книги.

* * *

Сюжет с превращением людей в ослов оказался весьма популярным. К Пиноккио и (простите) Незнайке в солнечном городе добавились серьезные античные источники — греческий Осел то ли Лукиана, то ли нет, и древнеримские Метаморфозы Апулея:

...era di un tale Luciano e narrava di un uomo trasformato in asino. Ricordai allora una favola analoga di Apuleio...

...то была книга некого Лукиана, повествующая о мужчине, превращенном в осла. Я вспомнил похожую повесть Апулея...

* * *

Protendendo il lume in avanti mi spinsi nelle stanze seguenti. Un gigante di proporzioni minacciose, dal corpo ondulato e fluttuante come quello di un fantasma, mi venne incontro.

“Un diavolo!” gridai e poco mancò mi cadesse il lume, mentre mi voltavo di colpo e mi rifugiavo tra le braccia di Guglielmo. Questi mi prese il lume dalle mani e scostandomi si fece avanti con una decisione che mi parve sublime. Vide anch’egli qualcosa, perché arretrò bruscamente. Poi si protese di nuovo in avanti e alzò la lucerna. Scoppiò a ridere.

“Veramente ingegnoso. Uno specchio!”

Подняв фонарь высоко над головою, я наугад шагнул в боковую комнату. И вдруг навстречу мне из темноты поднялось какое-то чудище уродливого сложения, клубящееся и зыбкое, как призрак.

«Дьявол!» — закричал я. Светильник чуть не раскололся об пол, а я, весь помертвев, забился в объятиях Вильгельма. Тот подхватил фонарь, мягко отстранил меня и двинулся вперед с решительностью, на мой взгляд сверхъестественной. Надо думать, он тоже увидел это существо, так как вздрогнул и отскочил. Затем вгляделся внимательнее, снова поднял фонарь и ступил вперед. И захохотал.

«Ну, это ловко! Да тут же зеркало!»

Этот фрагмент живо напомнил Соду-солнце Михаила Анчарова (срочно читать, кто еще не):

Да, кстати, совсем забыл. Что же вы там нашли? Не огорчайтесь, дорогой Владимир Андреевич, в вас меньше всего чего-либо дьявольского. Просто вы нашли первое на свете зеркало. Вот и все. Может быть, оно было кривое.

* * *

В моем детстве был анекдот про чукчей и череп Петра Первого (типа такого). А он, оказывается, интернациональный!

... E ci sono dei tesori ancora più ricchi. Tempo fa, nella cattedrale di Colonia vidi il cranio di Giovanni Battista all’età di dodici anni.”

“Davvero?” esclamai ammirato. Poi, colto da un dubbio: “Ma il Battista fu ucciso in età più avanzata!”

“L’altro cranio dev’essere in un altro tesoro,” disse Guglielmo con viso serio.

«... А бывают еще более роскошные реликвии. Когда-то в Кельнском соборе я видел череп Иоанна Крестителя в возрасте двенадцати лет…»

«Какое диво! — отозвался я с восхищением. И сразу же, усомнившись, воскликнул: — Но ведь Креститель погиб в более зрелом возрасте!»

«Другой череп, должно быть, в другой сокровищнице», — невозмутимо отвечал Вильгельм.