egorius: (Default)

Neal Stephenson, «Anathem»

Второе произведение Стивенсона, до этого читал только прекрасный Криптономикон. Занятно, что книгу посоветовал на конференции в Москве товарищ из Новосибирска, с которым мы познакомились в Твери и который, как оказалось, бывал в Протвино.

Дело происходит в изрядном будущем на планете, напоминающей (как потом выясняется, неспроста) нашу. В свое время тамошние ученые чуть все не угробили, за что им надавали по ушам и загнали в монастыри. Но они и там не успокоились и периодически нарывались на истерику и погромы: осваивали термоядерный синтез и новую материю, развлекались с генной инженерией и учились управлять множественностью миров. И тут... ну вы поняли, начинается самое интересное.

На мой взгляд, это научная фантастика в самом лучше смысле этих слов. Она фантастика, с острым сюжетом и безумными поворотами. Но она и научная: обыгрываются разные течения мысли (хорошее знание истории философии не помешало бы; жаль, что это не про меня), многое крутится вокруг квантовой теории.

Помимо прочего, Нил отменно играет с этимологией, щедро вводя новые слова и показывая, как их написание и смысл менялись тысячелетиями. Читать бывает сложновато, но оно того стоит. Да, разумеется — только на английском, про перевод даже не стал узнавать.

Reticule: (1) In Proto-, Old-, and Middle Orth, a small bag or basket, netlike in its construction. (2) In early Praxic Orth, a gridlike network of lines or fine wires on an optical device. (3) In later Praxic and New Orth, two or more syntactic devices that are able to communicate with one another.

Reticulum: (1) When not capitalized, a reticule formed by the interconnection of two or more smaller reticules. (2) When capitalized, the largest reticulum, joining together the preponderance of all reticules in the world. Sometimes abbreviated to Ret.

Ita: (1) In late Praxic Orth, an acronym (therefore, in ancient texts sometimes written ITA) whose precise etymology is a casualty of the loss of shoddily preserved information that will forever enshroud the time of the Harbingers and the Terrible Events. Almost all scholars agree that the first two letters come from the words Information Technology, which is late Praxic Age commercial bulshytt for syntactic devices. ...

Еще какие-то кусочки на память:

I ... took out the cartabla and figured out how to use its interface. This took longer than I’d expected because it wasn’t made for literate people. I couldn’t make any headway at all with its search functions, because of all its cack-handed efforts to assist me.

But in the intervening hours, my brain had been changing to fit the new shape of my world. I guess that’s why we can’t do anything else when we’re sleeping: it’s when we work hardest.

Thousand of years ago, the work that people did had been broken down into jobs that were the same every day, in organizations where people were interchangeable parts. All of the story had been bled out of their lives. That was how it had to be; it was how you got a productive economy. ... The people who’d made the system thus were jealos, not of money and not of power but of story. If their employees came home at day’s end with interesting stories to tell, it meant that something had gone wrong... The Powers That Be would not suffer others to be in stories of their own unless they were fake stories that had been made up to motivate them.

These people cared about eternal truths. Believed that some — but not all — such truths were written down in a book. That their book was right and the others wrong. This much they had in common with most of the other people who had ever lived. Fine — as long as they left me alone.

You and I can think about things. Symbols in our brains have meanings. The question is, can a syntactic device think about things, or merely process digits that have no Aboutness — no meaning.

Consciousness is enacted in the physical world, on physical equipment... nerve tissue, or perhaps some artificial device of similar powers... what the Ita would call hardware. Yet Ataman’s premise is that consciousness itself, not the equipment is the primary reality.

And it happened all the time that the compromise between two perfectly ration alternatives was something that made no sense at all.

Следующая на очереди — Reamde.

egorius: (Default)

Юрий Откупщиков, «К истокам слова: рассказы о науке этимологии»

Есть ощущение, что современная ниша научпопа была раньше занята, и гораздо плотнее, литературой для школьников — интересной и познавательной. Хотя и тогда (1986 год) Откупщиков жаловался на народные этимологии. Я прям живо представил себе Задорнова, несущего бред с экранов елевизоров — а люди-то, небось, верят.

Из забавного:

Слово прелесть, как и бесприставочное лесть, означало в древнерусском языке «обман, хитрость, коварство».

Это, пожалуй, тот редкий случай, когда перевод (моя прелесссть!) получился богаче оригинала.

Да, ну и про млинъ—mulino там тоже есть.

Вениамин Каверин, «Два капитана»

Внезапно попалась на глаза. Почему-то я не читал ее в детстве, пришлось срочно наверстать.

Надо сказать, что книга занимает вполне достойное место в библиотеке приключений в двадцати томах (именно в таком издании она мне подвернулась). Читается на одном-двух дыханиях, и только под конец становится скучноватой: все герои, такие живые в первой части, превращаются в черно-белых персонажей — или прекрасные, честные и самоотверженные люди, или уж конченные мерзавцы и подонки.

Любопытная встретилась фраза: торговал папиросами от китайцев. Мне казалось, что все эти «от» (фильм от создателей, продукт от производителей, молоко от коров и т. п.) появились не так давно, а началась эта эпидемия безграмотности с «одежды от кутюр». Но похоже не все так просто.

И еще пара цитат на память:

Вот ты говоришь, хочу быть художником. Для этого, мил друг, нужно стать совсем другим человеком.

Перед обедом полезно выпить рюмку водки, ну, а если не полезно, так уж не вредно, а если не вредно, так уж приятно.

egorius: (Default)

Оказывается, слово чиабатта, которое знакомо нам как название хлеба, имеет в итальянском языке еще и значение тапочка (одна; две будет ciabatte). Любителям викисловарей пруфлинк.

На ум сразу приходит другое созвучное слово: чёботы. И что бы вы думали? Действительно, этимологический словарь подсказывает, что оба слова имеют общего восточного предка (то ли из персидского, то ли из тюркского) с «обувным» значением. Так что чиабатта-хлеб, видимо, названа уже позже просто по подобию формы.

* * *

С гуглотранслейтом можно играть в бессмысленную, но интересную игру. Ставим итальяно-русский перевод, вводим ciabatta, получаем тапочка. Теперь меняем языки местами, он переводит тапочка на итальянский и получается... pantofola. Еще раз меняем — снова тапочка.

А если начать с ciabatte, получим другую цепочку, более длинную: ciabatte → тапки → scarpe da ginnastica → кроссовки. Или даже так: тапка → sneaker (?) → кроссовок → scarpe → обувь.

Кто больше?

egorius: (Default)

Давеча узнал чудесное русское слово ниблер, сопоставимое по силе звучания разве что с воблером.

С другой стороны, чем ниблер хуже, чем силиконовая хрень с дырочками?

* * *

Углы фрутоняневской картонной коробки с гречкой аккуратно скруглены. Одна из тех мелких незаметных деталей, которыми хороший дизайн делает жизнь лучше.

egorius: (Default)

Георгий Старостин, «К истокам языкового разнообразия»

Книга о сравнительно-историческом языкознании, сиречь компаративистике. Написана в стиле бесед с представителями так называемой московской школы, стоящими на позициях, что родство языков надо доказывать поиском регулярных и системных совпадений, а не как попало (что представляется мне логичным, хоть и закономерно трудным).

Книга предназначена для обращения подрастающих кадров в свою веру. Но для этой цели она получилась великовата: пятьсот с лишним страниц. Понятно, что товарищей ученых тянуло потрепаться, но редакторская бритва книге не повредила бы.

Из интересного для себя:

  • Археология позволяет заглянуть в материальный мир предков, генетика — в происхождение человека, а лингвистика — восстановить язык, культуру и особенности мышления (в тему Гая Дойчера). При всем при этом компаративисты считают, что объединять изыскания этих трех наук еще не пришло время.
  • Регулярность языковых трансформаций касается в основном фонетики; хуже обстоит дело с семантикой и совсем плохо — с грамматикой. Звучание корней слов восстановить можно, примерное значение понять можно, а всякие там суффиксы-роды-падежи со временем пропадают бесследно.
  • Лингвисты пытаются применять методы математической статистики (лексикостатистика), но им трудно.
  • Значительные сложности связаны с замещением слов на слова другого языка. Скорость замещения неодинакова: дольше всего держится базовая лексика (стословный список Сводеша — порядка 5 слов за тысячелетие), культурная лексика заимствуется гораздо охотнее.
  • Существует метод глоттохронологии, основанный на оценках скорости замещения, который позволяет оценить точку во времени, где разошлись два предположительно родственных языка.
  • Индоевропейская реконструкция сделана на 5-6 тысячелетий назад. Худо-бедно достигнутый предел, кажется, около 10-12 тысяч лет (ностратическая реконструкция). Можно ли что-то реконструировать глубже — непонятно, но надежда теплится.
  • Бесполезно непосредственно сравнивать два не родственных языка; надо сравнивать их реконструкции, то есть спускаться по дереву (которое не вполне дерево из-за заимствований; некая аналогия с генетикой: горизонтальный перенос генов) к той точке, из которой они оба ответвились.
  • Реконструкция восстанавливает праязык на определенный момент времени в прошлом. Но где говорили на этом языке — можно только догадываться. Удивительно, что иногда действительно можно по восстановленным словам, относящимся, например, к климату (названия растений субтропиков), роду деятельности (мореплавание, земледелие) и т. п.

egorius: (Default)

Роберт Пирсиг, «Лайла»

На этот раз — исследование морали. Долго не решался за нее взяться, боялся испортить впечатление от «Дзена». Но нет, у Пирсига нашлось, чем удивить и над чем подумать.

Началось все с того, что автор-Федр заинтересовался коренными американцами — индейцами, вкусил пейота и погрузился в антропологию. Но быстро понял, что в антропологии со времен XIX века и Франца Боаса научные работы должны быть основаны исключительно на фактах, а любые ценностные (то есть субъективные) суждения не могут являться предметом научного исследования. Но какая антропология без культуры и культурных ценностей, которые оказались вытесненными за пределами науки? Поразмыслив, Федр понял, что надо подниматься над наукой и создавать Метафизику Качества как новый фундамент, на котором можно построить нормальную антропологию.

Выход, конечно, в том, чтобы перестать относить ценности к объектам или субъектам, и принять то, что ценности, мораль и Качество — идентичны, и являются первичной эмпирической реальностью. А субъекты и объекты — лишь дальнейшее разделение, причем не единственно возможное. И, таким образом, наш мир — это не мир «реальных» объектов и субъектов, а прежде всего моральный порядок.

Федр выделил статическую и Динамическую формы Качества. Статическая форма — установленный набор ценностей, структур знаний, законов; это стабилизирующая сила с компонентом памяти. Динамическая форма — предшествующий интеллектуальному познанию передний край реальности, источник изменений. Эти две формы находятся в фундаментальной оппозиции друг к другу и не могут существовать одна без другой.

Статические модели можно разделить на неорганические, биологические, социальные и интеллектуальные. Эти модели действуют одновременно и практически независимо друг от друга. Более высокий уровень основан на том, что снизу, но не является производным от него; он находится в оппозиции к нижнему уровню, доминируя и контролируя его в своих целях. Аналогия: программа работает на железе, но это практически независимые вещи (пересекаются только на уровне машинных кодов); программа не может быть выражена в терминах уровней электрического напряжения. Точно так же невозможно объяснить общественную мораль в терминах неорганической химии.

Все сущее можно рассматривать как деятельность, основанную на морали. Существует несколько моральных систем. Неорганическая природа одерживает верх над хаосом. Биологические структуры побеждают голод и смерть. Социальные структуры подчиняют себе биологические. Интеллект борется за власть над обществом. Такое понимание морали шире, чем обычное социально-биологическое.

У каждого из четырех уровней — свои ценности. Жизнь обладает моральным преимуществом над природой (то есть выбор в пользу жизни более нравственен), общество — над индивидом, идеи — над обществом, и Динамическая мораль над всеми перечисленными статическими структурами. Высшая ценность — свобода от любых статических структур, при том что эта свобода не предполагает разрушение самих этих структур. Это можно считать смыслом жизни (которого, с точки зрения современной науки, рассматривающей статические модели, просто нет).

Метафизика Качества объясняет многие явления и противоречия. Материя и сознание: материальные структуры поддерживают биологические, социальные и интеллектуальные, но все они независимы и подчиняются своим законам, невыводимым из законов существования материи. Свобода воли и предопределенность: суть Динамическая и статическая формы Качества. Причинность: «A является причиной B» есть то же самое, что «B полагает ценным предварительное условие A».

Разумеется, книга много шире этого конспектика.

Федру нравилось это слово, «философология». ... Философология для философии — это то же самое, что музыковедение для музыки, что искусствоведение для искусства, а литературоведения для литературы. Это производная, вторичная отрасль знания, которая в ряде случаев просто паразитирует на теле своего «хозяина», полагая, что управляет его поведением посредством процедур анализа и интерпретации.

Литературоведов иногда удивляет та ненависть, которую питают к ним писатели. В не меньшей степени бывают удивлены искусствоведы, когда узнают, что думают о них художники. ... Перед философологами эта проблема не стояла, так как философы как класс в наше время просто не существуют.

Федр помнил, что его всегда ставили в тупик строки из «Одиссеи» Гомера, где временами друг другу приравниваются Качество и известность. Не исключено, что во времена Гомера, когда эволюция еще не трансформировала социальное в интеллектуальное, эти вещи были идентичными.

Гомер, «Одиссея» (пер. Жуковского)

Восполняя пробелы. Довольно специфическое чтение, эдакая древнегреческая былина, но втянуться можно. Большую часть времени все вкушают и возлияют (один лишь не может ничем побежден быть желудок), предаются сну (время, однако, уж нам о постелях подумать, чтоб сладко / в сон погрузившись, на них успокоить усталые члены) и совершают жертвоприношения, причем все это обильно и со вкусом. А еще Одиссей был не только хитромудрым (нет, конечно, царем быть не худо), но и тупо жадным (должно богатства мои перечесть, чтоб увидеть, / цело ли все).

Никакого aretê в переводе, конечно, нет. Зато есть виноцветное море, о котором ниже.

Гай Дойчер, «Сквозь зеркало языка»

Книга оставила двойственное впечатление. Автор задается вопросом, как язык связан с мировосприятием. Чем обусловлено деление окружающего на грамматические категории — самой природой или культурой? Влияет ли язык на мышление? Одинаково ли сложны разные языки?

Добрая треть книги исследует эти вопросы на примере восприятия цвета. Почему Гомер называл море виноцветным (и вообще странно путал цвета)? Первым этим вопросом задался в середине XIX века Уильям Гладстон, предположив, что во времена древней Греции цветовая чувствительность людей еще не была развита. Затем Лазарь Гейгер отметил ту же неразвитость и в других древних культурах, указал универсальный сценарий развития чувствительности (красный, желтый, зеленый, синий) и сообразил, что между восприятием цвета и его выражением в языке могут быть отличия. Дальше эти идеи варились в котле дарвинизма и ламаркизма, и к концу XIX века стало понятно, что глаз не мог сильно измениться за несколько тысяч лет. Появилось и окрепло мнение, что с восприятием у древних было все в порядке, но они не делали различий между некоторыми цветами в своем языке. Теорию много раз проверяли на племенах дикарей и она подтверждалась: например, выяснилось, что племена индейцев не делают различий в языке между синим и зеленым, а также желтым и зеленым цветами (но прекрасно отличают оттенки друг от друга). В XX веке маятник научной мысли продолжал свои колебания от убеждения, что деление цветового пространства в каждой культуре может быть выбрано произвольно до уверенности в исключительно природной обусловленности цветовых обозначений. Получается такая интересная смесь лингвистики, антропологии, биологии и генетики.

Сам автор придерживается некой средней позиции, что культура пользуется ограниченной свободой выбора категорий, оставленной ей природой. Но делает он это довольно странно, периодически поливая грязью своих «оппонентов». Досталось всем, и Сепиру c Уорфом за лингвистическую относительность («язык определяет мышление»), и Хомскому за универсальную грамматику, и даже Оруэлл попал под горячую руку. При этом изложение упрощается до популярного уровня; тот же Плунгян, хоть и для школьников, а глубже и академичнее.

А вот еще цитата из «Лайлы», чтобы оценить широту Пирсига:

Не только формы безумия варьируются от культуры к культуре; варьируются и формы психического здоровья. ... Каждая культура предполагает, что ее верования соотносятся с определенной внешней по отношению к ней действительностью, но география религиозных верований показывает, что за эту внешнюю реальность они могут принять черт знает что. Даже характер и набор «фактов», которые являются объектом наблюдения со стороны людей, желающих ими подтвердить верность своего представления об «истине», зависит от культуры, к которой эти люди принадлежат.

Категории, несущественные для определенной культуре, писал Боас, никоим образом не представлены в ее языке. Зато культурно релевантные категории будут там представлены исключительно детализировано.

...

Эскимосы умеют определять шестнадцать различных форм льда — так же как мы способны различать сотни пород деревьев и кустарника. Индусы же, наоборот, используют одно и то же слово для обозначения снега и льда. Индейцы племени крик и натчез не различают желтый и зеленый цвета. Точно таким же образом индейцы племени чокто, туника и кересиан пуэбло, равно как и многие другие, одним и тем же словом обозначают цвета зеленый и синий. У индейцев племени хопи нет специального слова для обозначения времени. Эдвард Сепир писал по этому поводу:

«Суть дела в том, что контуры так называемого «реального мира» в значительной степени подсознательно обусловлены языковыми нормами той или иной группы...»

А вот мнение Клакхольна:

«... Каждый народ обладает своей системой категоризации, с помощью которой он оформляет свой опыт. Язык как бы говорит нам: «обрати внимание на это», или «воспринимай это как отдельное от того», или «такая-то и такая-то вещь всегда составляют пару». Так как человека с детства учат так, а не иначе отвечать на проявления внешних объектов, он принимает эти формы языковой категоризации за нечто само собой разумеющееся, за то, что принадлежит жизни, а не ему».

egorius: (Default)

Владимир Плунгян, «Почему языки такие разные»

Началось все с того, что каким-то образом я набрел на лекции известного лингвиста Андрея Анатольевича Зализняка на «Элементах». Скажем, об истории русского языка (там внизу есть ссылки и на другие его лекции). Оказалось на удивление интересно.

Например, выяснилось, что с начала истории русского языка (где-то X век) использовались и собственно русский — как разговорный и деловой, — и вместе с ним — в качестве литературного — церковнославянский (древноболгарский). Отсюда такие формы, как

  • берег — брег,
  • сделано — сделанный,
  • мочь — мощь.
Так что изрядная часть наших слов и правил речи на самом деле заимствована из церковнославянского (оставляя в стороне прочие заимствования, которых тоже хватает).

Большей неожиданностью оказалось, что русский язык и сам по себе изначально был неоднороден: существовал новгородский диалект (Великий Новгород, Псков) и более классическая форма (Киев, Суздаль, Ростов). Например,

  • на руце — на руке,
  • у сестре — у сестры,
  • в земле — в земли,
  • помоги — помози.
Постепенно эти диалекты слились; примерно половина вариантов осталась от одного, а половина — от другого. И только после этого произошло разделение общего языка на великорусский, белорусский и украинский.

Про двойственное число уж и молчу.

К сожалению, у самого Зализняка нет книг, но в качестве популярной литературы он советовал Плунгяна. Там и про принципы эволюции языков, и про имеющееся разнообразие, и про внутреннее устройство. Написано достаточно просто, с прицелом на старших школьников, но интересно и на хорошем уровне.

Древние грамматические особенности не исчезают бесследно, от них, как правило, остаются какие-то следы, какие-то осколки. Лингвист, как археолог, может, внимательно изучая какой-нибудь современный язык, довольно много сказать о его прошлом.

Frank Herbert, «Dune»

Помню, была такая игрушка, со спайсом и харвестерами. А до книги я тогда почему-то не добрался.

Теперь такое хорошо читать на английском — вроде как не ерундой занимаешься, а пользы для.

Profile

egorius: (Default)
egorius

July 2017

M T W T F S S
     1 2
34 5 6789
10 1112 13141516
17 181920212223
24252627282930
31      

Syndicate

RSS Atom

Most Popular Tags

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 23rd, 2017 04:54 pm
Powered by Dreamwidth Studios